Провинциальное путешествие, или Из вечного вчера в вечное завтра

Что такое провинция, нужно ли из нее выбираться и почему от слова «провинциал» рука тянется к пролетарской кобуре. В тонкостях провинциальной жизни разбирался наш колумнист Владимир Демчиков
Для человека, всю жизнь прожившего в пяти тысячах километров от Москвы, слово «провинция» — как рыбий жир для советского ребенка: привычное, но невкусное. И даже звуковые ассоциации у него какие-то скучные: провинность, провизия, правительство, привинчивать…

В общем, вроде ничего особенного в этом слове нет. «Провинция» в значении «отдаленная от центра местность, периферия» — слово вполне нейтральное. Провинция — это ни хорошо, ни плохо, это просто где-то далеко. Можно, например, интернет-газету так назвать – «Провинция», и все нормально. Но попробуйте образовать от него прилагательное «провинциальный» — и где былая нейтральность? «Провинциальный» — это уже почти «отсталый». И назвать интернет-газету «Провинциальная газета» уже не получится, засмеют заклятые друзья и коллеги.

«Провинция» — это такое слово-хамелеон, вроде и безобидное на первый взгляд, но если поскрести его ногтем — в нем скрыто тайное жало, и один и тот же человек в одном и том же разговоре может использовать это слово и как острое шило, и как кусочек сахара. Им можно сделать комплимент — и им можно унизить. «Провинция!» — вдруг громко брякнет кто-то за соседним столиком в столичном кафе — и ты ловишь себя на том, что рука непроизвольно шарит по бедру в поисках пролетарско-провинциальной кобуры.

Провинция — это слово-матрешка: есть своя провинция и в маленьком районе, и в области, и в стране.

Собственно говоря, строгое и при этом абсолютно ненаучное определение того, что такое провинция, выглядит так: провинция – это то место, из которого почти все стремятся уехать. Уехать – в более крупный город, в столицу, в цивилизацию. Речь не только о России — речь обо всем нашем земном шарике. Провинция — это слово-матрешка: есть своя провинция и в маленьком районе, и в области, и в стране. Есть целые страны и континенты, которые люди стремятся покинуть (по причинам, прежде всего экономическим), и те, куда они направляются. Судя по публикующимся данным, США — абсолютный чемпион по иммигрантам, то есть по въехавшим в страну. И для этих людей,переехавших в Штаты (главным образом из Азии и Южной Америки), провинция — это весь остальной мир. Среди стран-лидеров по количеству эмигрантов, как правило, страны с нестабильной экономикой, некоторые зарубежные источники относят Россию к числу таких стран.

Чтобы рассмотреть этот всемирный процесс на местном и понятном материале, представим себе жизненный путь, допустим, такого условного сибирского мальчугана Саньки Пупкина, паренька шустрого и сообразительного. Вот он родился, например, почти 30 лет тому назад в какой-нибудь деревне Залог Качугского района Иркутской области, где ловил себе рыбу и горя не знал. Однако ближе к окончанию школы родители отправили его доучиваться уже в райцентр, в поселок Качуг — там и есть где жить (у сестры теткиного мужа), и школа побольше и получше, авось, потом поступит в институт, голова-то есть!
Константин Горбатов. Провинция
Закончив ту школу, смышленый парень Саня Пупкин отправился покорять Иркутск и действительно поступил в политех, который и закончил через пять лет. Затем наш башковитый Саня, уже ставший Александром, поступил на работу в местное представительство крупной нефтяной компании (куда, по счастью, устроился работать руководитель его диплома) и уже почти обосновался в Иркутске, а тут через пару лет поехал на месячные курсы в Москву — повышать квалификацию. В Москве он на тех курсах познакомился с симпатичной девушкой, москвичкой и полиглоткой, работающей в этой же компании. Дело молодое, совет да любовь — и вот уже подающий надежды новоявленный москвич Александр Сергеевич Пупкин в новеньком с иголочки костюме ходит на работу в головной офис этой нефтяной компании где-нибудь на Маросейке. А отдыхать ездит с женой, конечно, в Европу, во Францию: там у жены его, которая, естественно, обожает французский язык и даже заставила Саню начать его учить, живет под Парижем подруга, вышедшая замуж за аналитика французского гиганта «Gaz de France».

Две молодых семьи вместе отдыхают на Лазурном берегу, и в один прекрасный момент выясняется, что мужчинам не только есть о чем вместе выпить. И вскоре молодая семья Пупкиных обосновывается в тихом парижском пригороде, детишки начинают ходить в приличную «эколь матернель», а в свободное время с ними занимается няня-филиппинка, говорящая только по-английски. Отдыхать мадам и месье Poupkine ездят на Мальдивы. На Мальдивах они однажды знакомятся с большой американской семьей, три поколения которой отдыхают в соседнем большом бунгало. Пожилой американский папаша — большой любитель шахмат, и они с Александром, делавшим успехи в шахматах еще в Качуге под руководством физрука Пал Петровича, прекрасно проводят время за шахматной доской. Слово за слово, папашу-шахматиста интересуют развивающиеся рынки — и через пару лет Пупкины снимают квартиру в Нью-Джерси. И вот уже из своего офиса на Манхеттене мистер Александер Пупкин звонит в родной Залог, где всего-то полгода назад установили вышку сотовой связи, и говорит своей сжимающей новенький мобильник старенькой матушке, нарочно нажимая на американский акцент: «Хеллоу, мам!» Матушка, естественно, вся обмирает от страха и материнской гордости.
Мстислав Добужинский. Провинция в 1830-х годах
Этот жизненный путь нашего вымышленного Саньки Пупкина (которого я уже успел полюбить, пока о нем писал) — и есть вот такое классическое «бегство из провинции». В моей фантазии он проделал его за несколько лет, а в обычной жизни на это путь нужно несколько поколений, ибо многие его сверстники в этом движении застревают на промежуточных станциях. Кто-то — оседает в Качуге. Кто-то добирается до Иркутска, находит работу, заводит семью, обзаводится квартирой. Кто-то из Иркутска (возможно, уже в следующем поколении) — перебирается в Москву. Кто-то из Москвы (опять через поколение) — в Европу. Или в Америку. Что гонит их из провинции? Сами они скажут: зарплата, качество жизни, забота о детях — наверное, что-то такое... Да, кстати, вот досада: никто так и не остался в деревне Залог… на кого хозяйство оставить, кто присмотрит?.. Но это уже другая история.

Так вот, для нашего условного Александра Сергеича Пупкина, как и для миллионов таких, как он (более или менее успешных), провинция — это то, откуда он уехал. В Америке ему провинцией кажется сонная старушка Европа, в Европе — грязноватая безалаберная хабалка Москва, в Москве провинцией кажется кособокий Иркутск, в котором нет того-сего и вообще ничего, а в Иркутске — конечно, Качуг, который вообще простая деревня. Ну а в Качуге, который когда-то казался маленькому Саньке огромным почти что городом с шикарными магазинами и роскошными автомобилям на широченных улицах — провинцией казалась маленькая деревенька Залог.

Есть и другая форма отъезда — репутационный отъезд. Сначала — дети, потом — мы. Это сродни такому немножко хирургическому воспитанию ребенка в целях реализации собственных планов на его и свое счастливое будущее. «Сделаем немножко больно — зато потому будет хорошо» Как только родители зарабатывают хорошие деньги — они отправляют ребенка в зарубежную школу-интернат. Чаще всего — в Англию. Только среди моих знакомых и только за этот год я знаю несколько таких примеров. Спрашиваешь у родителей — зачем? Все как один говорят: чтобы у него была перспектива, ну и чтоб подальше от России. Говоришь: но ведь вы вырываете человека из дому, отрываете от семьи, от себя? Он же сам плачет, не хочет! Ему же всего 9 (10, 12) лет! Ответ простой: ему там будет лучше, потом сам спасибо скажет.

Стремление непременно переместить своего отпрыска за границу, кстати, — наша добрая старая традиция.

И это стремление непременно переместить своего отпрыска за границу, кстати, — наша добрая старая традиция. В этом проявляется давнее, еще советское отношение к СССР-России как к стране, в которой надо, по возможности, устраиваться таким образом, чтобы иметь возможность часто и подолгу бывать за рубежом. Поэтому там, в СССР, и был такой дикий конкурс в МГИМО: это была фактически главная калитка на запад, то есть в лучшую, нормальную жизнь. И все, даже самые закоренелые и твердолобые коммуняки, в доверительных разговорах теплели лицом и мечтательно говорили: там! у них! Повезло ему — едет на запад в длительную командировку! Молодец — получил поездку в капстрану в качестве поощрения!

Вот сейчас, например, смотришь интервью Брежнева французскому телевидению 1971 года – и поражаешься, просто даже не веришь своим глазам. Брежнев в общении с французским тележурналистом — свободный, раскованный дядька, он расслабленно и с удовольствием рассказывает французским телезрителям про своих внуков, про свое увлечение охотой, смеется, шутит. Но я-то помню его по нашему тогдашнему телевидению: застегнутый на все пуговицы курдюк, ни одного слова без бумажки: тык-мык, вперед-к-победе-коммунизма. Ведь ни одного вообще человеческого слова этот шутник и балагур не сказал гражданам руководимой им страны за 18 лет, ни одного! Только «вперед» и «да здравствует». Потому что тут, в России – работа, даже в Кремле все как будто прилетели на вахту, кругом стройки коммунизма, вперед, сжали зубы и экономим электричество. А там, у них — свобода, вино, солнце и всё цветное.

Так что и сейчас у нас тут практически как при соввласти, добился чего-то, заработал копейку — отправляй ребенка в Англию и не рассуждай, а иначе тебя, глядишь, и неудачником сочтут. А там он вырастет, обустроится — и мы к нему поближе переедем.

А как же любовь к провинции? Как же наши провинциальные козыри: «в провинции и люди душевнее», «в провинции все по-человечески», «в провинции ритм жизни более спокойный» и так далее? Ведь многие же любят ее, мать нашу — провинцию! Ну да, многие любят, но любят тихо, и в случае чего — тихо перестают и отъезжают поближе к морю. А громко провинцию любят только две категории граждан: те, для кого «любовь к провинции» — это работа или бизнес, и еще те, кто из нее уже уехал.

Иван Агеев. Провинция
Вот о них поподробнее, они-то мне и интересны. Как правило, это люди, которые уезжают за самореализацией. Множество художников, музыкантов, журналистов, киношников, дизайнеров, разных прочих кутюрье и визажистов-парикмахеров уезжают в города покрупнее (и в страны побогаче) просто потому, что в провинции у них нет работы и нет возможности для этой самой самореализации. Здесь нет кинобизнеса, практически нет профессиональной и нормально финансируемой прессы и медиа, нет артрынка, музыкальной индустрии и многого другого. Нет той самой среды, которая дает им возможность зарабатывать именно любимым делом, а не переучиваться на продажника или рекламщика. И поэтому у таких людей одна дорога: либо в Москву, либо еще дальше.

И вот что интересно: уехав в Москву или, там, в Америку — они вдруг начинают совсем по-другому воспринимать покинутую провинцию. И то, что их тут когда-то огорчало и даже раздражало — уже кажется мелочью. Вот, например, я люблю при случае вспомнить наши вполне провинциальные и очень смешные и нелепые хватания руками за залапанный и затасканный уже Байкал. Комические названия иркутских фестивалей в области культуры — это вообще моя любимая песня:

Фестиваль танца — «Байкал-Дэнс»

Фестиваль оперной музыки — «Дыхание Байкала»

Фестиваль классической музыки — «Звезды на Байкале»

Фестиваль народной музыки — «Байкальские струны»

Фестиваль джаза — «Джаз на Байкале»

Фестиваль рока — «Байкал-шаман»

Фестиваль этнической музыки — «Байкал Этно Фест»

Фестиваль поэзии — «Фестиваль поэзии на Байкале»

Фестиваль кино — «Байкальский международный фестиваль фильмов о природе» и еще один кинофестиваль — «Сердце Байкала», и так далее…

И мне всегда кажется, что только в забытой богом глубокой дыре возможен такой туповатый «байкальский делирий», когда отовсюду торчит слово «Байкал». Как в советское время на свежепокрашенном заборе непременно появлялось слово из трех букв, без которого чистый забор выглядел каким-то неродным — так в наше время вместо слова из трех букв везде пишут «Байкал»… А вот им, уехавшим, уже по барабану эти наши нелепости и наши глупости. И поскольку слово «Байкал» они слышат раз в год, приезжая в отпуск — оно совсем не режет им слух и зрение на каждой иркутской афише.

На календаре провинции – к сожалению, вечное вчера. У нас всегда на дворе прошлый год, или даже прошлый век. И это очень хорошо, кстати, чувствуют иные столичные жители.

Но ладно Байкал, есть вещи и погрустнее в милой нашему сердцу провинции. Дело в том, что на календаре провинции — к сожалению, вечное вчера. У нас всегда на дворе прошлый год, или даже прошлый век. И это очень хорошо, кстати, чувствуют иные столичные жители. Например, французы, которые в России всегда изумляются: «У вас все еще слушают Джо Дассена?» Мало того что слушают — у нас и Мирей Матье в Москве в Кремле выступает. Для француза это просто невозможно себе представить, для них Марье и Дассен пахнут нафталином из бабушкиного сундука, это в лучшем случае герои ретро-передач для пенсионеров. И поэтому французам кажется, например, что наш Иркутск просто застрял во времени где-то в прошлом веке — тут Дассен часто идет за «нашего любимого французского шансонье»…

Любая столица и любой мегаполис живут в культуре завтрашним днем, все время заглядывают за горизонт: что там? Что будет важным (популярным/известным/признанным) завтра? Жизнь в столице — это постоянная погоня за завтра, даже побег в завтра. Нью-Йорк ведь действительно «никогда не спит», это не просто строчка из песни. Но любая провинция живет днем вчерашним: а вот оно как у нас замечательно было сто лет назад, пятьдесят лет назад, двадцать лет назад… Не случайно по маленьким российско-советским городкам и поселкам до сих пор с успехом гастролируют осколки старой эстрады из давным-давно разбитого «советского телевизора», и люди там ходят на те концерты и складывают, складывают из этих старых осколков слово «счастье»… Даже в Иркутске на такой концерт никто не придет, а зато в Тайшете… И это не вопрос вкуса — это вопрос культурного голода, оторванности провинции, когда география, само наше огромное пространство — превращается во время. Провинция — это всемирная фабрика по переработке пространства во время. Настоящего пространства — в прошедшее время.

Но уехавшие уже забыли про это, им даже нравится, что из окон бывшего родного города звучит Джо Дассен. Они уже не помнят ничего того, от чего сами когда-то уезжали. Теперь для них покинутая ими провинция — это милые лица оставшихся друзей, маленькие пронзительные улочки, чистое небо, вообще все какое-то чистое, светящееся изнутри, единственное, неповторимое и лучшее на земле. Они вернулись в свое «вчера», в котором так хорошо! И эта абсолютно искренняя любовь к провинции была бы для меня просто эталоном человеческой любви, если бы я не знал, как обостряет и усиливает ее приближение даты, указанной в обратном авиабилете. Обратный вылет — уже сегодня! Но в этом «сегодня», то есть в настоящем времени, нет ничего — есть одни самолеты. Которые так и летают между «вчера» и «завтра».

Мы любим тебя, милая наша провинция! — и сердце так и стучит, и кровь в висках так и пульсирует, и учащается дыхание, и мурашки по всему телу… И девушки изо всех сил таращат глаза, чтобы там было куда растечься слезище, готовой спрыгнуть на утренний макияж… А ноги топают, топают, топают — вверх по авиатрапу.

Made on
Tilda